Федор Хитрук. Сто восемь встреч
Вместе с Федором Хитруком смотрим программу фильмов Рене Лалу, Джона Халаса, Гермины Тырловой, Бржетислава Пояра, Едзи Кури и других (на фестивале в Мамае 1966).
В день рождения Федора Хитрука (109 лет) хочу поделиться одной из его первых публикаций в журнале “Искусство кино” (№12, 1966 год). Хитрук только что вернулся с фестиваля в Мамае, где получил “Золотого пеликана” за “Каникулы Бонифация”. Видно, что фестиваль произвел на него большое впечатление, которое он хочет осмыслить.
В это время Хитрук - еще начинающий режиссер, и начинающий теоретик мультипликации (что для него, кажется, неразрывно). Подобные публикации помогают ему сформулировать взгляды на профессию и поделиться ими с коллегами и более широкой публикой.
Здесь он записывает некоторые очень важные для него тезисы. Например (кажется, впервые), что мультипликация - “это кратчайший путь от образа к мысли, к чувству”.
Статья называется “Сто восемь встреч” - на фестивале Хитрук посмотрел сто восемь фильмов (при его методичности, наверное, не пропустил ни одного). Он описывает мультфильмы Рене Лалу, Джона Халаса, Гермины Тырловой, Бржетислава Пояра и еще полтора десятка. Я добавил ссылки на фильмы, так что мы можем как бы оказаться в просмотровом зале фестиваля и вместе с Хитруком подумать о том, что мы видим (не все фильмы удалось найти, если вы знаете еще ссылки, пожалуйста, присылайте).
Читать это интересно и полезно - наблюдения Хитрука о мультфильмах очень режиссерские: порой, описывая, он делает фильм более емким, точным (как в случае с Лалу). Многие мысли остроумны и совершенно актуальны, хотя прошло уже 60 лет.
С днем рождения!
___
Когда перед открытием Международного фестиваля мультипликационных фильмов в Мамае все участники этого смотра собрались в ресторане «Перл», первой моей мыслью было: «Сколько же нас, мультипликаторов, если здесь, где представлена только незначительная часть их, так много народа!»
Сияя улыбкой и стеклами монументальных очков, хозяин фестиваля Марин Парояну и выдающийся румынский мастер Ион Попеску-Гопо радушно принимали гостей, среди которых были такие заслуженные мэтры, как Душан Вукотич, Тодор Динов, И. Иванов-Вано, Поль Гримо, Джон Хабли и Джон Халас (в своем строгом респектабельном костюме он напоминал британского дипломата времен Лиги Наций). А тут же рядом толпились молодые люди в вылинявших синеватых джинсах и выгоревших рубашках.
Все было, как на всех кинофестивалях. Обнимались старые друзья с радостными восклицаниями, завязывались новые знакомства. Как и всегда, у всех жило глубоко запрятанное волнение за судьбу картин своей страны, за собственную работу.
Только одним отличаются мультипликационные фестивали от фестивалей «большой кинематографии» — отсутствием звезд и связанных с ними сенсаций. Не сверкают блицы фоторепортеров, нет парада туалетов.
Смех, шутки, воспоминания — все это переплеталось с рассказами о творческих планах, восторгами по поводу каких-то трюков, опровержениями чьих-то эстетических позиций...
Уже в этих отрывочных разговорах чувствовалась бьющая через край творческая «заряженность». Эта «заряженность» обнаружила себя в первых же картинах фестивальной программы. Различны были эти фильмы по мировоззрению авторов, по кругу тем, по эстетическим пристрастиям. Сегодня трудно удивить мультипликаторов изобретательностью. На этом пути достигнуто много. Налицо даже известный перехлест. В прошлом году па фестивале в Аннеси я даже насторожился: было очень много картин, в которых усложненность, изощренность формы становились самоцелью.
Лучшие картины Мамайского фестиваля эти мои опасения сняли. При всем разнообразии программы отчетливо проявилась одна тенденция: стремление художников мультипликационного фильма раздвинуть границы отведенной им тематики, проникнуть в области, почитавшиеся до сих пор для мультипликации недоступными. Мультфильмы обычно больше обращались к чувству, сегодня многие из них апеллируют к разуму. Было показано несколько чрезвычайно примечательных картин, в которых мультипликаторы пытаются подойти к самым острым, самым актуальным проблемам нашего сложного века. И, что особенно приятно, эти произведения стали фаворитами и публики, и жюри Мамайского фестиваля.
Таких фильмов было немало. Первым из них назову «Улитки» французского мультипликатора Рене Лалу. Расскажу его содержание.
…Как старательно ни поливает крестьянин свой салат, растения не всходят. Чудо свершают лишь слезы отчаявшегося старика. Листья салата становятся огромными. Но еще более огромными становятся маленькие улитки, ползавшие между зеленью мелкорослого салата. Эти гигантские улитки начинают наступление. C беспощадностью танков, неся смерть обезумевшим от страха людям, сметают они все на своем пути и уничтожают жизнь на земле... Снова видим мы на экране того же крестьянина, возделывающего свой огород. Как и раньше, только слезы его помогают подняться росткам на этот раз уже моркови. Но вот из-за горизонта появляются три гигантские кроличьи морды... Так на полуслове кончается фильм.
Рене Лалу в этой картине отказался от мягкого фазованного движения, передающего плавный переход из одного состояния в другое. Здесь переходы резки. Создаются они чисто монтажными стыками. Салат не всходит, а встает торчком. Улитки увеличиваются не постепенно, а возникают на экране в своей противоестественной устрашающей огромности. Резкое укрупнение противоборствующих образов, рубленый ритм рождают мрачное ощущение неотвратимости рока. Картина производит потрясающее впечатление. Замысел выражен с предельной силой. Но, отдавая дань остроте мысли, таланту, яркости и лаконизму решения, я в то же время не могу согласиться с авторской концепцией — философией фатальной обреченности мира.
В своих тревогах о судьбах мира Лалу оказался не одиноким.
Румынский фильм «Капля» Сабина Балаша тоже обращен к этой теме. В этой картине, сделанной приемом «ожившей живописи», тоже ставится вопрос о судьбах мира. На этот раз зрители видят мягкие контуры человеческой головы, превращающейся в облако. Затем облако трансформируется в атомный гриб, который постепенно становится сжатым кулаком. В заключительных кадрах этот кулак разжимается, и на ладони мы видим нечто желтенькое, пушистое — крошечного цыпленка. Этот, казалось бы, оптимистический финал, говорящий о том, что при всех катастрофах неизбежно возникает новая жизнь, все же не снимает общего мрачного, даже мистического настроения фильма.
Интереснейший и очень плодовитый мастер японской мультипликации Йои Кури показал в Мамае несколько картин. Любопытно, что Йои Кури изобразительно работает не в стиле национальной гравюры, хотя темами избирает сюжеты чисто национальные. В своем фильме «Кнопка» Йои Кури обращается к угрозе термоядерной войны. Сам Йои Кури определяет свою «Кнопку» как сатиру на атомную бомбу. «В этом фильме,— говорит он,— я хочу сказать о бессмысленности человеческих усилий, направленных на создание атомной бомбы. Ведь погибнет все. Никто в этой войне не останется в выигрыше!»
Пафос этих трех очень разных картин обращен к одной из важнейших проблем современности мира — войне. Войне, в которой будет использовано новое всесокрушающее оружие. Художественное выражение замыслов талантливо, особенно в «Улитках», но философское кредо с их апокалипсическим видением будущего вызывает внутренний протест.
К сожалению, советские мультипликаторы могли здесь вести только умозрительные споры, потому что у нас нет фильмов с той же остротой мысли, таланта, мастерства, противостоящих этим концепциям.
Мы еще не осознали огромную идейную потенцию нашего искусства, не думаем о нем как об одном из действенных средств идеологического воспитания. Стремительное развитие мультипликации опережает сознание мастеров этого искусства, его немногочисленных исследователей, критиков и руководителей кинематографии. Было бы идеологической близорукостью недооценить интеллектуальные тенденции современной мультипликации.
Эти тенденции ощущались и в тяге художников к более глубокой, я бы сказал, взрослой трактовке нравственных проблем. Вся история мультипликации насыщена фильмами о борьбе добра со злом, в которых с первого кадра угадываются сверхположительные и сверхотрицательные герои. Какими бы красочными ни были эти картины, образно в них главенствуют два цвета — черный и розовый. Сегодня мультипликация отходит от этих прописей. Все меньше становится произведений, смысл которых долго разжевывается и в довершение всего излагается в финальном моралите. Доверяя зрителям, авторы предлагают им самим призадуматься и сделать выводы.
Лучшим образцом такой авторской позиции кажется мне фильм молодого югославского режиссера Антэ Заниновича, одного из молодых людей в холстиновых джинсах.
Это любопытная картина о поведении двух человечков, оказавшихся перед непреодолимым препятствием. Фильм рассматривает не только два характера. Философия фильма глубже.
...На экране идет полный собственного достоинства человек. Дойдя до середины кадра, он останавливается перед неожиданно возникшей стеной. Стена высока, закрывает всю плоскость экрана. Человечек делает слабые попытки преодолеть это препятствие, но, поняв тщетность усилий, садится на камешек. В это время раздается веселая песенка на басовых тонах, предвещающая появление какого-то гиганта. Но на самом деле появляется такой же маленький человечек, но несколько в ином обличии — этакий бородатый бодрячок. Он деловито осматривает стену и пробует с разбегу ее преодолеть. Стена не поддается. Попытки продолжаются. Переходя от бодрости к отчаянию, человечек изыскивает все новые и новые средства. Тут и шест, и альпинистское снаряжение, и лассо, и даже заряд динамита. Все безрезультатно. Наконец, с отчаянием безумца человечек разбегается и головой прошибает эту непроницаемую стену. Проход пробит. Но сам победитель оказывается погребенным под камнями. И тут первый человечек, наблюдавший за этой борьбой, с невозмутимым спокойствием встает, проходит по распростертому телу павшего первопроходца и скрывается по ту сторону стены.
Казалось бы, конец. Мысль ясна, сюжет исчерпан. Но режиссер находит то, что художники называют «пойнте» и что особенно драгоценно в мультипликации. Человечек спокойно продолжает свой путь, пока перед ним снова не возникает стена. На этот раз он не делает никаких попыток преодолеть ее. Снова садится на камешек и ждет. И ждет он не напрасно. Из-за кадра раздается бодрая басовитая песенка... Авторская позиция фильма, его публицистический пафос ясны.
«Стена», как и «Улитки», «Капля» и многие другие фильмы фестиваля, предельно лаконична. Это очень короткие картины. Рассказываешь о них дольше, чем они демонстрируются. Не грешат они и никакой тяжеловесностью. «Стена», например, шла под сплошной хохот зала. Сколько в ней чисто мультипликационной выдумки, сколько трюков!
Но трюки в мультипликации приобрели иные функции, так же как и знаменитые «кремовые торты» ранних чаплиновских картин, повторенные позже в «Новых временах».
В фильмах Мамайского фестиваля неизменно присутствовал юмор, без которого невозможно представить себе мультипликацию. Но сферы юмора расширились. Рядом с изящной шуткой, остроумным анекдотом соседствуют политическая карикатура и жестокая сатира. В одних фильмах смех был радостным, в других разящим, а иногда и грустным.
Очаровательна грустная ирония фильма Халаса «Оркестр Пальм Курт». Ничего более английского после Диккенса я не видел.
Представьте себе казино викторианской эпохи. Все в таких округлых завитушках. Перед сытыми джентльменами в клетчатых брюках и жилетах оркестр из четырех музыкантов невозмутимо играет безоблачный вальс. Начинается пожар. Публика в панике бежит. Фантазия художника создает массу приключений, в которые попадают оркестранты. Но даже в самых невероятных обстоятельствах — на пустынном острове, на пиратском судне и даже в чреве кита — музыканты ничего не меняют в своем поведении, продолжая все ту же мелодию. Доигрывают они свой вальс в заново отстроенном казино. Та же эстрада, все как ни в чем не бывало. И, только окончив вальс, музыканты впервые встают и в ответ на аплодисменты раскланиваются.
C чисто британским юмором констатирует автор: «Да, таковы мы, англичане! Никакие бури не могут вывести нас из равновесия». В этой иронии чудится мне грусть по старой доброй Англии. О том, что Xaлас совсем не убежден в нерушимости английских традиций, свидетельствует другой его фильм— «Птицы, пчелы и аисты». Вопреки названию, эта картина не населена никакими представителями фауны. На протяжении всего фильма на экране присутствует только один человек. Такой полный, обаятельный, уютный господин. Все строится на его монологе, обращенном к зрителям. Но через несколько мгновений вы понимаете, что обращается он к сыну, находящемуся в этом зале. Вы даже представляете себе этого великовозрастного юношу, которого, по мнению папы, пришла пора посвятить в «тайны семейной жизни». Отец чувствует себя очень стесненным от предстоящего трудного разговора. Это видно по его жестам, по тому, как перехватывает ему дыхание. «Когда мы познакомились с твоей мамой...»,—начинает он. Он повторяет это несколько раз, все более и более смущаясь. Дальше этой фразы дело так и не двигается. Когда же отец набирается мужества, чтобы сообщить сыну самое сокровенное, будучи не в силах смотреть ему в глаза, он отворачивается. И тут его ожидает нечто невероятное — в окно влетает аист с запеленатым младенцем.
Рисунок фильма легок. Художник-одушевитель Тонн Гий, получивший в Мамае приз за лучшую актерскую игру, так психологически точно сыграл отца, что я понимаю не только его душевное смятение, но представляю себе и реакцию сына, вполне современного и умудренного юноши, скептически улыбающегося над наивностью своего «предка».
Мамайский фестиваль показал, что не угас энтузиазм в поисках новых выразительных средств. В интересной технике сделан шведский фильм «Доброго сна» Ласи Линдберга. Это не графика, не живопись, не куклы. Художник использует обрывки бумаги, из которых складывает фигурку человека. Как эта фигурка ни условна, перед вами возникает некий шведский Обломов — по характеру и поведению. Он томится на диване, страдает от тоски и безделия. Несмотря на отсутствие каких-либо аксессуаров, лица, рук, ног, актерская игра этого бумажного персонажа превосходна.
А изобразительным материалом чешского фильма «Камень и жизнь» Гарика Секо стали серые камешки. Как ребра складывают из кубиков и шариков здания, машины, так создатели этого фильма складывают фигурки каких-то живых существ, которым приданы человеческие характеры. Конечно, выразительные возможности камня ограничены. Но для темы одиночества — этому и посвящен фильм — материал выбран очень удачно.
Или здесь.
Цветная пряжа — счастливая находка чехословацкого режиссера Гермины Тырловой. Прелесть цвета, ласковость фактуры как нельзя лучше совпадают с образным строем наивной детской сказочки «Снеговик».
А другой чешский мультипликатор Бржетислав Пояр в фильме «Принцесс не узнаешь», оставаясь в кругу традиционных выразительных средств и даже образов (его героями стали уже почти выселенные из мультипликации плюшевые мишки), пленяет свежестью трактовки привычной темы.
...Два медвежонка рыбачат. Один из них, хитрый и опытный, все норовит отнять у своего наивного и глуповатого партнера пойманную тем рыбешку. Бржетислав Пояр переносит нас из сказки в сказку, где эти медвежата претерпевают массу приключений. Глупый ведет себя как маленький Дон-Кихот. А его «друг» настойчив в своей цели. Чего он только не предпринимает! В конце концов хитрец отнимает и съедает рыбешку. Фильм смешон, полон остроумных трюков, мастерски поставлен. Нет в нем никаких слов о «добре и зле», но фильм — сама доброта.
Совсем особняком в программе фестиваля стояла американская миниатюра Карла Бэлла «Песенка сумасшедшего».
Конечно, никакие словесные аннотации о фильмах не могут заменить встреч с ними. И все же я все время пытаюсь рассказать то замысел картины, то его фабулу, чтобы дать какое-то представление. Ничего подобного сделать по поводу «Песенки сумасшедшего» я не могу. В этом фильме нет, как мы это понимаем, ни сюжета, ни образов. Под очень смешную своим идиотическим примитивом песенку в захватывающем ритме гонятся друг за другом, танцуют, кружатся какие-то цветные шарики. Динамическая смена цветовых пятен, темперамент, песенка заражают зрителей безудержным весельем. Это не только мое личное восприятие. Так реагировал весь очень профессиональный и достаточно критический зал. Точно такой же была реакция и на втором просмотре. И хотя эта картина, на мой взгляд, чисто экспериментальна и уникальна, все же отмахнуться от ее воздействия нельзя.
Эта заразительная эмоциональность выгодно отличала «Песенку сумасшедшего» от многих других экспериментальных фильмов, которые при всей изобретательности не будили ни мысли, ни чувства. Особенно много было таких работ, выполненных в приеме «ожившей живописи». Если в румынской «Капле» этот прием был избран для передачи авторских размышлений о мировых катаклизмах, то в других фильмах, часто очень красивых, чувствовалось увлечение самой возможностью «оживить живопись». То же узкоэстетическое пристрастие почувствовал я в польском фильме «Пирамида» А. Ледвига (выполнен он в ином приеме), сделанном в духе Руссо, Пиросманишвили. Фильму нельзя отказать в мастерстве. Но больше ничего в нем я не увидел. Тенденция к усложненности мысли и формы сказывалась и в некоторых других польских фильмах. Но рядом с ними были и картины острого гражданского звучания. Так, в фильме «Штандарт» М. Кийовича очень изобретательно и зло обыгрывалось двойное значение этого слова. В польском языке оно обозначает и знамя, и стандарт. Другой фильм — «Пан художник» К. Латалло — остроумно высмеивает живописца-конъюнктурщика. Потерпев крах с натуралистически нарисованной коровой, он прибегает к помощи машины, которая забрызгивает абстрактными пятнами это неудавшееся полотно. Однако художник снова попадает впросак: в моду успели войти натуралистические коровы.
Не скрою, огорчили меня венгерские картины фестиваля. Прошло уже несколько лет, как я увидел венгерскую мультипликационную «Дуэль», смешную и умную миниатюру о борьбе за атомную частицу между ученым и богом войны Марсом. В последние годы сделано много картин на подобные темы, но «Дуэль» ничего для меня не утеряла. А в Мамайской программе чувствовалось чрезмерное увлечение венгерских мультипликаторов условностью формы, призванной выразить какие-то нюансы мизантропических настроений.
Но симпатии зрителей (как выяснилось позже, они полностью совпали с оценкой жюри) были обращены к фильмам, в которых художники за что-то ратовали, о чем-то печалились, чему-то радовались.
Об этом свидетельствуют и три премии — одна золотая и две серебряные, которыми были отмечены советские фильмы. Мы показали картины очень разные. Казалось бы, что на фоне каскада художественных и технических новаций сюжетная и изобразительная традиционность детской сказки «Чьи в лесу шишки?» М. Каменецкого и И. Уфимцева не прозвучит. А фильм понравился своей доброй мыслью, безыскусственностью. Он показался вкусным куском свежевыпеченного черного хлеба после избытка гастрономических изысков. Совсем иными причинами объясняется успех «Окна» Б. Степанцева. Это вполне современный по замыслу, настроению, живописной манере психологический этюд о столкновении мечты и действительности. Герои — юноша и девушка. Слов нет. Звучит лишь музыка С. Прокофьева. Жюри сочло «Окно» лучшим лирическим фильмом. При всем несходстве, даже полярности двух этих картин обе они чисты, человечны, добры. О добре действенном, активном говорит и сказка чешского писателя Милоша Мацоурека, положенная в основу фильма «Каникулы Бонифация», тоже премированного в Мамае.
Тепло были приняты публикой наши фильмы и не отмеченные премией, хотя, конечно, мешало отсутствие перевода. Очень доброжелательно реагировал зал на картину «Мой зеленый крокодил» В. Курчевского, награжденную в конце дружными аплодисментами. Свежо, по-новому прозвучал для многих фильм «Сегодня день рождения» Л. Мильчина.
Так что советская мультипликация выглядела в Мамае хорошо. И по образу мысли и по мастерству. Но сами мы каждый раз очень волновались и болезненно ощущали свои недостатки. Как хотелось подогнать сюжет! Пора бы уже окончиться плану, все уж ясно, а он все идет и идет. Как длинны наши картины! Даже не очень большие по метражу, и те кажутся длинными.
Я вижу несколько причин их растянутости. Первая — это вялость драматургии, развития мысли, сюжета, неторопливая повествовательность. Часто наши фильмы снимаются по сценариям, которые могли бы быть использованы в натурном кино или даже сыграны в театре. Но в натурном кино (где, кстати, тоже хорошо умеют все растянуть: отдать целую часть проходу по улицам или томлению на набережных) есть побочные линии, детали, второй план, и зрителю есть во что вглядываться. Мультипликация не дает материала для такого подробного изучения кадра.
Обаяние мультипликации в том, что это кратчайший путь от образа к мысли, к чувству. И мультфильму нужны более емкие, ударные, динамичные сюжетные решения.
Наши длинноты и от привычки все растолковывать и объяснять. Как бы не доверяя изобразительной доходчивости картины, мы заставляем героев проговаривать массу слов. Не уподобляемся ли мы в данном случае английскому папе из фильма «Птицы, пчелы и аисты»?
Все еще идут споры о правомерности слова в мультипликации. Но споры эти слишком схоластичны! Если слово заменяет действие, если мы пытаемся им объяснить то, что не в силах выразить пластически, это плохо. Но на фестивале было много отличных картин с обильным текстом. Среди них «Принцесс не узнаешь», прекрасный югославский фильм Б. Довниковича «Рандеву костюмов» и упомянутый мною фильм Халаса, который идет как сплошной монолог. Дело лишь в равноправии изображения и слова, в точно найденных пропорциях.
Наконец, к длиннотам нас понуждают и причины, лежащие за пределами творчества. Когда-то кем-то были установлены стандарты, по которым одна часть мультипликационного фильма должна быть не меньше 150 метров и не больше 282. Для каждой последующей части положено 150 метров. Чем вызвано установление этих стандартов, неизвестно, но вред от них очевиден. Подтягиваясь под эти нормы, приходится вводить ненужные эпизоды, искусственно удлиняя фильм.
Мамайские впечатления были интересными и полезными. Сто восемь фильмов прошло перед нами. Кинофестиваль очень широко и полно отразил современное состояние искусства мультипликации, его бурное развитие.
Пытаясь разобраться в этих впечатлениях, видишь, что наши мультипликационные проблемы очень схожи с проблемами «большого» кино.
И перед нами со всей очевидностью возникла проблема интеллектуального кино, так интересно заявленная в ряде фильмов Мамайского фестиваля. Можем ли мы остаться в стороне от этого направления, вовлекающего искусство мультипликации в сферу образной философии? Тем более что нам есть что утверждать и с чем спорить!
Трудно не поддаться соблазну новых выразительных средств. Разве не дань этому изысканность ракурсов, неумеренная приверженность к субъективной камере, надоевшие авторские голоса и внутренние диалоги в натурных фильмах? Нередко отличный сам по себе прием находит неверное художественное приложение. И, наконец, то, что звучало в свое время новаторски, от частого употребления оборачивается штампом.
Все эти «болезни роста» характерны и для мультипликации.
И в мультипликации сталкиваются крайние точки зрения. Так на пресс-конференции в Мамае Ион Попеску-Гопо категорически утверждал, что современная мультипликация мыслима только на две-три минуты. Аргументы были те же, что и у противников современного романа: в наш век возможен только телеграфный язык. Но это неверно. И вообще, к чему втискивать мультфильм в прокрустово ложе каких-то нормативов? Однобокость суждений звучит и в словах тех, кто хочет зачеркнуть все сделанное в 30—40-е годы. Но ведь неправы и их оппоненты и у нас, и за рубежом, которые застыли в своем понимании мультипликации на тех же 30-х годах. Все эти точки зрения при полной их антагонистичности грешат одним и тем же — догматизмом. И любопытно, что свою аргументацию они заканчивают одним и тем же сакраментальным восклицанием: «Это не мультипликация!»
Я же, вспоминая многие фильмы последних лет, лучшие картины Мамайского фестиваля, не могу согласиться с этими схоластическими ограничениями искусства мультипликации. Меня радуют дерзкие и плодотворные поиски. Радуют все большая зрелость мысли, яркость формы, разнообразие творческих почерков. Для для меня нет сомнений, что все это мультипликация!